Подготовительные материалы к лиссабонскому манифесту всечеловечества

Подготовительные материалы к Манифесту Всечеловечества, представленному на международной конференции в Лиссабоне 12 марта 2020 года.

Что означает этот всеобщий ультиматум?

Мировой кризис приобретает всепоглощающий характер для всех остальных проблем. Мировой кризис приобретает масштаб такого уровня вызовов, с которыми мышление не справляется, поскольку, во-первых, не понимает этих вызовов, а, во-вторых, перед лицом этих вызовов разрушается.

Всечеловечество уже не впервые в своей истории предпринимает действие, которое можно обозначить как самоубийство мышления, то есть глобальный отказ и глобальный запрет на мышление, поскольку дальнейшее дление мышления приводит к различным формам всечеловеческого стресса, так как наличные формы мышления не справляются с теми вызовами, которые они косвенно распознают.

Безадресность означает, что никто в социальности этот вызов не может принять, поскольку не существует социально организованных форм работы с такого масштаба вызовом.

Всеобщность, а не глобальность или даже гелиосность, этого вызова в том, что он существует как бы всем, и в то же время никакой стране, никакой организации, никакой личности отдельно. Это чистая всеобщая форма — как бы всем и никому в отдельности.

Ультиматум означает, что фактически всечеловечество оказалось перед ограниченным по времени на ответ требованием всеобщих изменений, ответственность за неисполнение которого будет состоять даже не в войне, а в разрушении самих оснований всечеловеческих мышления и рефлексии, что неизбежно приведет к деградации коллективных мотиваций, коллективного мышления, коллективного воображения и коллективной памяти и уже, как следствие, к откату всечеловечества в своем развитии.

В значительной степени этот ультиматум предъявляется доминирующей последние столетия в мире Западной цивилизации (Западной и Восточной Европе, Беларуси, Украине, Европейской части России, США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, ЮАР, Израилю, Японии, Южной Корее), которые удерживали экзистенцию всечеловеческого развития за счет развития мышления, генерируемых им новых идей и подходов, производимых им технологических и социальных инноваций.

Каким группам может быть предъявлен этот ультиматум: духовным лидерам, мировой элите, правящим классам государств, межгосударственной сети привилегированных классов, интеллектуалам?

Духовных лидеров перестают слышать, поскольку они не находят слов, резонирующих представлений и привлекательных идей, чтобы донести не только катастрофический характер вызовов, а необходимость внятных изменений. У духовных лидеров исчезли адресаты их предыдущих обращения — мировая элита, а широкая общественность неспособна их понимать активным и действенным образом, потому как все управленческие, организационные и расходные ресурсы находятся у мировой элиты.

Элита те, кто производит новые смыслы и перспективы, живут по принципам, а не по интересам.

Правящий класс это те, кто правит в существующих смыслах и перспективах, живут лишь отчасти по принципам, но все чаще по интересам.

Привилегированный класс — те, кто уже не производит смыслы и перспективы, не правит, живут по интересам, которые закрепляют как исключительные интересы — привилегии.

Интеллектуалы массово превращаются в креативный класс, то есть класс, обслуживающий заказы правящих классов, и не имеющий собственных мотиваций разнообразной мыслительной деятельности.

Поэтому рассматриваемый здесь ультиматум является дважды бессубъектным — нет того, кто его предъявляет, и нет того, кому его предъявляют. И лишь в процессе его предъявления из некоторой анонимной позиции эти субъекты могут возникнуть.

Профетия

Будущее кризисного мира синтетично. В кризисе не существует аналитически понимаемого будущего.

Понять будущее в кризисной ситуации нельзя детальным и структурированным образом. В каком-то смысле профетия — это антипостмодернизм. Понять будущее в ситуации быстрого времени и фундаментальной трансформации можно лишь обобщенно-целостным образом.

Способ целостного предвосхищения будущего можно назвать профетическим (пророческим). Целостное предвосхищение формируется на основе интеллектуальных предчувствий, метафор, философских концептуализаций, общих схем, моделей и т.д.

Традиционно профетия рассматривается в религиозно-мистическом смысле. Однако это не более, нежели историческая форма его изначального проявления. Сегодня можно рассматривать пророчество как не менее сильный теоретико-практический инструмент работы с будущим, нежели футурология.

Профетия предъявляет целостное будущее, позволяющее формировать новые смыслы и осмысленные перспективы, поскольку смысл возникает лишь в связи с целым видением. Научные прогнозисты, футурологи и фантасты редко способны предъявлять смыслы будущего — их будущее разорвано на технологии, тенденции, сценарии и т.д.

Профетический подход принципиально отличается от научного прогноза, футурологического прогноза, форсайта или даже фантастики.

Любое, достаточно всеохватывающее и предъявляющее сложные теоретические модели, мышление может осуществляться лишь в профетии. В этом смысле целостное сложное мышление с усилиями на удержания сложных смыслов и сложной перспективы — профетическое.

Все эти предчувствия и обобщения имеют анонимный характер и оформляются до востребования. То есть они не имеют четкого адресата, но имеют четкую функционализацию адресата — он должен быть восприимчив к целостному предвосхищению среднесрочного и долгосрочного будущего.

Когнитивные схемы понимания мировой ситуации имеют характер интеллектуального профетического резонанса. Мы понимаем-предчувствуем так-то и если вы понимаете-предчувствуете похожим образом, то на это стоит обратить более пристальное внимание. Профетический резонанс невозможен в популярной среде, но возможен в среде микрогрупп, практикующих сложное мышление.

Одним из наиболее известных профетических образов является Сингулярность. Это сложный мыслительный конструкт, позволяющий не только моделировать мир будущего, но и в процессе своего восприятия производить селекцию мыслеспособностей — приемлющих и работающих с Сингулярностью или отрицающих ее возможность.

В этом смысле профетический образ будущего как Предсингулярного мира и самой Сингулярности состоит в том, что мир убыстряется, обозначает пределы своего существования за счет появления представления о Многомирности, Междумирности, Внемирности.

Тяжба о Сингулярности

Сингулярность — важное философское представление об особенности единства, то есть о различии единого и многого, бытия и ничто, абсолютного потенции в абсолютном единстве.

Сингулярность была концептуально описана в физической общей теории относительности как гравитационная сингулярность пространства-времени и как космологическая сингулярность, то есть состояние Вселенной в момент Большого Взрыва.

Позднее представление о сингулярности было применено для описания предела технологического развития/роста, после которого его нельзя ни понять, ни предсказать в дальнейшем.

Существует также эпистемологическая сингулярность. Время создания знаний на всем протяжении существования человеческого рода сокращается экспоненциально, количество знаний увеличивается экспоненциально. С точки зрения математики, наступит такой момент, когда время на создание знаний будет близко к нулю, а количество знаний будет приближаться к бесконечности.

Сингулярность настолько масштабна и сложна как понимание нынешнего времени, что на основании вышеприведенных связанных пониманий можно даже уточнить континуум-гипотезу Кантора: всякое бесконечно подмножество континуума является либо счетным, либо континуальным, либо сингулярным.

То, что Вернор Виндж  и Раймонд Курцвейл технологизируют сингулярность, а Римский клуб отрицает ее наступление, свидетельствует лишь о не вполне точном понимании сингулярности.

 Сингулярность ухватывается исключительно мышлением. Ни рефлексия, ни понимание без мышления с представлениями о сингулярности работать не могут.

С точки зрения социального мира, Сингулярность как опасность серьезного преобразования всечеловечства порождает массовый стресс. А стресс у высших приматов однозначно связан с агрессией.

Более того, такая ситуация вынуждает всечеловечество производство и оперирование знаниями перекладывать на головы искусственного интеллекта и роботов. Это, в свою очередь, ведет к появлению заместителей или помощников человека, то есть ведет к удвоению экзистенции разума и созданию экзистенциальной конкуренции, в результате которой искусственный интеллект претендует на существенную часть бытийности, занимаемую человеком — пространство, время, функции жизни и т.д.

В таком случае агрессия предсингулярного социума находит своего врага — искусственный интеллект, и порождает, разные способы борьбы с сингулярным стрессом и сингулярным страхом через реализацию сингулярной агрессии: 1) замедление наступление сингулярности; 2) постановка под контроль искусственного интеллекта; 3) войну с роботами.

Поэтому, когда говорят о том, что Сингулярности не будет, говорят не об отмене математической закономерности, а о социальных барьерах на пути к Сингулярности — архаизация (Россия), прокрастинация (Европа), терминаризм, то есть ограничение конструктивизма с позиции науки (США), тотальный социальный контроль (Китай), обскурантизм с элементами реформации (Исламский мир), стихийные революции (Украина, исламский мир).

Наиболее значимой и трагичной является здесь прокрастинация Европы, поскольку именно она последние несколько сотен лет удерживала позицию всечеловеческого мышленческого лидерства.

Симптоматичной здесь является речь Эммануэля Макрона на традиционной конференции послов, организуемой каждый год в Елисейском дворце, от 27 августа 2019 года. Макрон предложил три стратегии: 1) осторожность и сохранение привычек (при этом «Европа исчезнет вместе с распадом этой западной эпохи, и мир будет выстраиваться вокруг двух больших полюсов: США и Китая»); 2) приспособление (однако, он говорит, что «Мы не хотим менять мир, чтобы нам не пришлось приспосабливаться»); 3) повлиять на мировой порядок («…Нужно менять вещи, не поддаваясь окружающему порядку, вернуть наши истинные ценности… Для достижения данной цели в нынешнем беспорядке нам нужно играть нашу роль, роль державы равновесия… Мы — единственное геополитическое пространство, которое поставило человека с большой буквы Ч на центральное место в своем проекте в эпоху Возрождения, Просвещения и всякий раз, как нам приходилось переосмыслить себя…»).

В позиции Макрона невероятное количество мыслительных ошибок, противоречий и откровенных глупостей. 1) Нельзя существенно влиять на мировой порядок, деятельностно не предъявляя свой мировой порядок; 2) Бессмысленно удерживать позицию равновесия в ситуации быстрых изменений и чужой субъектности; 3) Можно пытаться вернуть дух Возрождения и Просвещения, но какими бы прогрессивными эти движения не были для своего времени, сегодня они являются анахронизмом, и их воспроизводство и дление будут означать архаизацию; 4) Нынешние проблемы в принципе не решаются на уровне политики; 5) сущностное изменение-прирост проблематики лежит через восхождение «человек-человечество-всечеловечество» — бессмысленно и далее переосмыслять себя через «человека», а это архаичный подход. Центральное место в нынешнее быстрое время должно занимать всечеловечество, а не человек, то есть гуманитаризм, а не гуманизм или даже постгуманизм; 6) замедление прихода Сингулярности, о котором по сути говорит Макрон, не является способом принципиально избежать Сингулярности.

Как бы отдельные представители всечеловечества не замедляли приход Сингулярности, остановить ее вряд ли возможно. Здесь действует сложный процесс транзистентности. Социальная энергетика всечеловечества неизбежно приводит к косвенному развитию, хотя бы даже естественно-технологическому, если гуманитарное развитие в силу гуманитарных же страхов искусственно тормозится. Такое развитие порождает Иное и предуготовляет переход в иное качество всечеловечества. Чем ближе к иному качеству оказывается всечеловечество, тем большее значение для него имеет не экзистенция, а транзистенция, то есть не переживание существования, а переживание изменений.

В быстром Предсингулярном мире, который пытаются существенно замедлить разные цивилизации, экзистенция уступает место транзистенции. То есть, хайдеггеровское понимание бытийности как по сути экзистенции не является более адекватным.

Во-первых, транзистентно истолкованная бытийность изменчивая, переходная, впускающая в себя кроме экзистенции Иное. Во-вторых, сама экзистенция становится множественной. Мир становится транзистентным и полиэкзистентным.

В современных представлениях можно так описать полиэкзсистентность: виртуальная экзистенция (существование в виртуальности, противостоящее актуальному существованию), экстраверсумная экзистенция (внемирная экзистенция, противостоящая внутримирной экзистенции), ксенуальная экзистенция (экзистенция иного и иных, противостоящая экзистенции свойности), космическая экзистенция (космическое (пустотное и инопланетное) существование, противостоящее старопланетному существованию), когитуальная экзистенция (когитуальное существование, противостоящее габитуальному).

Принцип сингулярной транзистенции — замедляемая экзистенцией транзистенция наносит ответный удар и раскалывает экзистенцию на части, делая ее множественной. Более того, Послесингулярный Мир перестает быть Миром, он различается на Мир, Многомирность, Междумирность и Внемирность. Эта полиэкзистентность разрушает актуальность и глобальность.

Множественная экзистенция заставляет умножать усилия сопротивления транзистентной Сингулярности всех тех, кто ее боится, кто сопротивляется по неведению, кто порождает агрессию сознательно. У всечеловечества в лице отдельных цивилизаций перестает хватать усилий на множественные усилия сопротивления многоликой транзистенции, и Сингулярность приходит не в узком единичном узнаваемом и контролируемом виде, а в широком множественном неопознаваемом и неконтролируемом виде.

Так транзистентные идиоты, они же экзистентные защитники, — архаизаторы, прокрастинаторы, терминаристы, тоталитаристы и обскурантисты — проигрывают футурологическую битву с Сингулярностью. Так стихийные революционеры выигрывают тяжбу о Сингулярности, предвосхищая и приемля ее, готовясь к Сингулярности и к жизни в Постсингулярной многомирной полиэкзистентности.

Что такое мышление?

Мы должны подвергнуть сомнению прорыв в философии понимания мышления, который состоялся у Хайдеггера, утверждавшего в «Письме о гуманизме» что «Мысль есть мышление бытия, поскольку, сбываясь благодаря бытию, она принадлежит бытию». Мышление по Хайдеггеру экзистирует бытие. Однако этого недостаточно.

Мышление транзистирует экзистенцию бытия. Это означает, что мышление не просто принадлежит бытию, сбываясь в нем. Мышление не замкнуто в бытии и не пассивно в отношении бытия. Мышление бытийствует не только как иное в бытии, но и как ориентация на допустимое принципиально иное бытие.

Мышление транзистирует экзистенцию в трансценденцию, в иные экзистенции, в транзитные переходы между экзистенциями, в пустоту как потенциальность экзистенции наличного бытия и даже в ничто как потенциальность иного бытия, то есть как конструктивное предприятие человечества, делающее допустимым иное бытие.

И здесь конструктивное ничто есть важным предприятием всечеловечества. Беря на себя установку «будьте как боги», человек может лишь сотворить, как Бог, но не творить, как Бог, ибо подлинно божественную сущность он обретает, лишь творя из ничто, а не из тварного Богом до него материала. Поэтому создание конструктивного ничто — есть обязательный шаг в конструктивистском освоении подлинно божественного творения.

В этом смысле необходимо различать — мышление как экзистирующее в бытии, мышление как транзистирующее экзистенцию бытия и совсем иную позицию понимания мышления — в социальном контексте. Далее мы будем рассматривать мышление как человеческий индивидуальный и социальный промысел — мышление социального порядка.

Поскольку спонтанно возникающее транзистирующее мышление открыло доступ к пониманию Сингулярности, оно было опознано как общечеловеческая опасность. Травма двух мировых войн, нанесенная метанаративами экзистирующего мышления, вкупе со страхом перед Сингуляростью, порожденной транзистирующим мышлением, привели к печальным последствиям — блокированию мышления как социальной практики.

Постмодернизм был большим социальным проектом критики экзистирующего мышления, использованной однако не для перехода к транзистирующему мышлению, а для упреждения и блокады транзистирующего мышления через множество истин, блокирование доступа к онтологии, доминирование метафизики, нигилистическое отрицание бинаризма, причинности, смысла и т.д., то есть всех активных мыслеформ, которые ведут к Сингулярности. Зарождающийся конструктивизм был остановлен на уровне экзистенции, ему не дали хода в транзистенцию. Однако постмодернистской экзистирующей блокады транзистирующего мышления оказалось недостаточно, и тогда блокада мышления перешла на социальный уровень, то есть на уровень институтов, ритуалов и социальных практик.

Мышление в функциональном понимании, как человеческий индивидуальный и социальный промысел, это способность произвольно комбинировать содержания памяти, восприятия, воображения, интуиции, рефлексии и понимания, способность свободного выбора между концентрацией и деконцентрацией внимания, между анализом и синтезом, способность осмыслять и проспектуализировать, выстраивать содержательные иерархии и обобщения, закрепляя их в виде отдельных мыслей, идей, начал и установок, сохраняя при этом способность двигаться как внутри отдельных мыслей, идей, начал и установок так и вне их.

Эта комбинаторика — первейшее и минимальное условие мышления. Однако мышление несводимо к какой-либо комбинаторике. Мышление по преимуществу — это сознательная деятельность на границах осознанного с целью расширения этих границ до бессознательного и медитации. Мышление — между Бытием и Ничто, между Хаосом и Порядком. В этом смысле мышление мощнее бытия, ибо оно способно вместить и ничто, и допустить иные бытия.

Мышление по сути — открытое, спонтанное, прерывное, безопорное, множественное, непредсказуемое и экспансивное. Мышление как открытое всегда избегает любой своей определенности и предельности. Спонтанность мышления означает рыскание, поиск путей и броски в неизвестность. Прерывность означает возможность выхода мышления в восприятие, воображение, память, интуицию, рефлексию и понимание, чередуя сосредоточенность и рассредоточенность с возвращением к свободной спонтанности. Ближе всего к мышлению стоит не философия, а софистика. Философия в ограничительной установке на мудрость лишь организует софистику мышления, создавая опоры в виде идей, начал и установок. Множественность означает многообразие форм и способов мыслимости. Причем мышление увлечено своей непредсказуемостью и непредзаданностью, порождающей иное, однако мышление не имеет установки на иное, ибо иное не есть какое-либо содержание, которое способно обеспечить на себя установку. Экспансия мышления суть освоение немыслимого и неведомого.

В этом смысле мышление принципиально не может иметь никаких определений. Как только мы дали определение мышлению — философское, научное, инженерное, критическое, нигилистическое, позитивное, постмодернистское, конструктивистское и т.д. — мы в то же время мышление потеряли.

Мыслить это лишь мыслить немыслимое. Мыслить мыслимое это не мыслить. Мышление существует тогда, когда оно прорывается в немыслимое и творит Иное, принципиально неведомое и непонятное в акте творения.

Иное не есть другое, то есть рядоположенное. Иное всегда требует усилий на распознание как не только немыслимое и непонятное, но даже и невообразимое. Иное постигается через барьер сверхусилий.

Мышление несводимо к другим формам мыследеятельности — пониманию и рефлексии. Понять непонятное без мышления в принципе невозможно. А с рефлексией ситуация еще более сложная.

Выход в рефлексивную позицию возможен исключительно в наличном способе мышления. Рефлексия не пробивает барьер наличного определенного мышления, рефлексия не может достигать немыслимого. Рефлексия лишь упрочивает наличное определенное мышление иллюзией изменения масштаба содержания, но не самого содержания.

Мышление на пределе может устремляться в прекращение мышления и переход в запредельное внемыслие. В индийской традиции медитация — выход за пределы мышления. Наличие такого предела собственно и позволяет отличить сознательное прекращение мышления (внемыслие) от сознательного безмыслия.

Мышление как промысел

Мышление как социальный промысел бывает лишь свободным, несвободного мышления не бывает. Мышление состоит лишь в том, что результат мышления всегда должен быть непредсказуем. Продукт мышления — иное. И если иного не возникло, то мышления не было. Никакая мыслительная деятельность с предсказуемым результатом мышлением не является. Отсюда любое определение мышления создает его границы, которые в том или ином смысле предопределяют результат. То есть определенное мышление это всего лишь частный случай мыслимости с определенными границами, за пределами которых мышление утрачивается.

Мыслящий не должен всецело полагаться ни на какие формы мыслимости — его мышление в своей основе должно быть безопорным. Мыслящий не должен знать, куда заведет его мышление — к прекращению ли своего существования и разрушению мира, в котором он пребывает, или к продолжению/изменению своего существования и созданию нового или даже иного мира для своего пребывания.

Мышление как социальный промысел живет исключительно на живой коммуникации мыслящих, в живом соприсутствии глаза-в-глаза. В онлайн-коммуникации и социальных сетях мышление принципиально не живет.

Минимальной социальной целостностью мышления является микрогруппа, поддерживающая конфликтное разномыслие, безопорное свободомыслие, осмысленные отличения мыслимого от немыслимого, видимого от невидимого, важного от актуального.

Мышление изначально мычит, а не говорит. Мышление очень слабо живет в языке. Лингвоцентризм ХХ века убивал мышление не менее сильно, нежели потребительское общество.

Мышление как индивидуальный промысел является базовым непрерывным процессом интеллекта. Разум же вполне может обходиться без непрерывного мышления, используя необычайно сложные алгоритмы, разработанные в периоды эпизодического протекания мышления.

Конвергентное (абстрактное, объектное, предметное, научное) мышление не нацелено на непредсказуемый результат, оно обречено на объективированное и предметизированное, то есть заведомо ограниченное сопровождение реальности. Дивергентное мышление лишь формально является непредсказуемым, поскольку множественность замкнутого в объектности и предметности мышления не может быть непредсказуемой. Определенное (ограниченное) мышление в принципе неспособно к непредсказуемой дивергентности.

Доминирующими в гуманитаристике формами определенного мышления в последние несколько десятилетий являются: «критическое мышление», доведенное до своей крайности как «нигилистическое мышление», «проблематизирующее мышление», «позитивное мышление». Именно гуманитарное мышление закрывает доступ к возможности изменения мышления: от конвергентного-дивергентного к непредсказуемому мышлению, нацеленному на иное.

Из критического мышления возникла целая философия — постмодернизм, где критика доведена до нигилизма, все основополагающие понятия подвергнуты сомнению или отрицанию, а многим явлениям объявлена смерть. Это так называемый «парад смертей»: смерть автора, смерть субъекта, смерть эпистемологии, смерть философии и т.д.

Проблематизация возможна всегда лишь внутри наличного дискурса и внутри имеющихся смыслов, где причинно-следственная связь обосновывается через цель и средства, а проблема усматривается в неадекватности средств поставленным целям. Более мощным является не проблематизация (Гадамер), а вопрошание (Хайдеггер) с последующим поиском ответов за пределами наличного дискурса, за пределами имеющихся смыслов, за пределами имеющихся представлений, идей, слов и т.д.

Многие современные гуманитарные книги, претендующие на внимание интеллектуальной публики, пишутся по такой схеме: критическое мышление (сомнение, подозрение, ниспровержение) — нигилистическое мышление (отрицание или отвержение  ниспровергаемого, разоблачение подозрений) — проблематизирующее мышление (целеобразование в рамках наличных смыслов и различение годных и негодных средств) — позитивное мышление (аннигиляция проблем, устранение сомнений).

Последняя ставшая известной книга Юваля Ноя Харари «Человек божественный: краткая история завтрашнего дня» именно так и написана. Это вызывает не просто сожаление, а настоящую интеллектуальную боль и жгучее чувство стыда за всю западную цивилизацию. Нельзя новое вино наливать в старые мехи. Нельзя обсуждать такого уровня проблемы, как в этой книге, да еще и в кризисном мире, не предъявляя новое мышление.

В лице Харари мы видим интеллектуала, который был хорошим учеником в деле критического мышления, нигилистического мышления, проблематизирующего мышления и позитивного мышления, но в нем почти уже убито собственно безопорное и непредсказуемое мышление.

Главный критерий живого мышления в кризисном мире — если со своими идеями ты попал в крупнейшие газеты, ты не мыслил. Если твои доклады попали в уста политиков — ты не мыслил. Все, как и раньше, как и всегда во всечеловеческой истории, подлинно свободное мышление запрещается, по-настоящему опасные идеи замалчиваются.

Мышление всегда было для общества и ресурсом и угрозой. Мышление в своей основе имеет трансцендентную пустоту. У мышления нет мотиваций, причин, целей или вызовов. В этом смысле вызов — ретроспективная или устрашающе-проективная форма переживания проблемы. Началом любого мышления является пустота и основная процедура при этом — опустошение. В этом смысле пустота для мышления — потенциальна и энергична.

Между мышлением и его актуализацией — пропасть, которую невозможно преодолеть сразу же или даже быстро. Мышление как установка на иное сложно актуализируется — через микрогруппы с доступом к мышлению. Мышление никогда не может быть популярно. Мышление слабо социализируется, ибо социальность жаждет актуального, а мышление мыслит о важном.

Потеря мышления, отказ от мышления и запрет на мышление

Последние десятилетия в Западной цивилизации происходит потеря мышления как социальной практики, как институтов, как ритуалов. Сначала была неосознанная потеря, затем осознанный отказ, а затем был произведен и системный запрет на мышление. Фактически именно потеря мышления лежит в основании нынешнего мирового кризиса.

Когда потеряно мышление, бессмысленно сожалеть о последствиях. Никакие книги, никакие политические решения не помогут от перехлестов либерализма-либертарианства и толерантности к экстремальным формам социальных практик, а также от различных форм архаизации и фундаментализации. Мир пошел вразнос, экстремальное вторгается в повседневность.

Потеря мышления связана с постепенным утрачиванием ценности мышления, которое присутствовало в обществе-цивилизации-культуре нерефлексивным образом. В значительной степени мышление сопровождало чтение книг, когда можно читать медленно, продумывать, вспоминать, воображать и т.п.

Книга удерживала ритуал сомышления. Разрушение ритуала шло по трем направлениям. Структуралисты-постструктуралисты подменили ценность книги ценностью текста, что незаметно размыло ценность мышления. В смысле носителя знаний-умений-переживаний книга была замещена телевидением и интернетом, где есть в основном информация и формальные эмоции, но не знания. Автор мышления в книгах умер в момент, когда ему через авторское право навязали пользу, массовость, рынок и социальную ответственность. Так ритуал сомышления через книгу незаметно умер. При этом ценность мышления, живущая через написание-чтение книг, не была отрефлексирована как важная. Нужны новые ритуалы сомышления, на других носителях, с другим способом целостности мышленческих текстов, вне авторского права.

Когда умирает чтение книг, мышление умирает вместе с ним незаметно. А поскольку ценность мышления не заявлена как отдельная и особенная, то его разрушение становится незаметным не только для общества в целом, но и для интеллектуалов, которые ошибочно принимают функциональную способность к созданию затребованного обществом «креатива» за наличие мышления. Креативный класс — не интеллектуалы, у них нет мышления.

Кроме чтения существовали также и другие формы удержания мышления — сущностные беседы, молитвы, медитации. Однако они всегда существовали маргинально и не были в достаточной степени социализированы, как чтение книг. К тому же они еще больше вытеснялись развитием техники и технологий, нежели даже книги.

В этом смысле мышление сложнее, нежели лишь чтение книг. Оно предполагает наличие микрогрупп, практикующих мышление, наличие закрытых клубов (орденов, монастырей и т.д.), способных собеседовать в установке на мышление, молиться, медитировать. Мышление в социальном плане всегда скрыто, но доступно при определенных усилиях. Отказ от мышления всегда связан с отказом также от определенных социальных групповых практик и ритуалов.

Отказ от мышления происходит тогда, когда теряется установка — помыслить немыслимое, то есть когда начинают мыслить лишь мыслимое. Отказ от мышления это сознательное процессное действие, которое выступает как технологический или моральный индивидуальный, групповой или даже обобществленный выбор.

Технологический выбор состоит в замещении мышления медиа-сознанием. Телевидению не удавалось до конца убить мышление, поскольку чтение книг сохранялось. Однако компьютер и интернет сумели практически полностью убить мышление. Трагедия в том, что компьютер и интернет стали также использовать и бывшие элиты, ныне представители правящих классов.

Моральный выбор связан с дилеммой интеллектуала как носителя мышления: мышление vs материальная выгода и популярность. Мышление требует много свободного времени. Когда общество (рынок, капитал) готово покупать свободное время интеллектуала, он может сделать экзистенциальный и, в какой-то степени моральный, выбор в пользу креативной деятельности, а не мышления. Тогда происходит добровольный и сознательный отказ от мышления в обмен на обеспеченность и социальный успех.

Отказ от мышления происходит также и рефлексивно. Выход в рефлексивную позицию возможен исключительно в наличном способе мышления. Рефлексия не пробивает барьер наличного определенного мышления, рефлексия не может достигать немыслимого. Рефлексия без мышления порождает архаизацию, установку «все уже придумано», «все можно переложить на технологии или искусственный интеллект» и т.д. То есть рефлексия лишь упрочивает наличное определенное мышление иллюзией изменения масштаба содержания, но не самого содержания. Рефлексия без мышления сегодня есть основной способ отказа от мышления.

Отказ от мышления ведет к потере управляющей позиции в мире. Слова Фелиции Жанлис, осовремененные Биллом Гейтсом, звучат так: «Те, кто читают книги, всегда будут управлять теми, кто смотрит телевизор» — являются формулировкой проблемы. Мышление управляет немышлением, однако мышление плохо сохраняет само себя вне социальных практик и ритуалов.

Запрет на мышление это сознательное институциональное процессное действие на уровне правящих классов и государства в отношении интеллектуалов и детей, которым закрывают доступ к обретению ценности мышления, к знанию мышленческих подходов и к умению мыслить. Взрослым обывателям мышление уже даже не запрещают, потому что у них его нет. Запрет на мышление вводится с целью сохранения экономической эксплуатации, политической манипуляции и морального унижения обывателей со стороны правящего меньшинства. Запрет на мышление — это наиболее гнусный способ эксплуатации, манипуляции и унижения масс через оскопление интеллектуализма.

Сегодня в мире повсеместно уничтожается мышление путем прямого запрета, а также путем подмены непредсказуемого мышления в его установке на иное регулярными и определенными формами мышления. Причем мышление уничтожено не только на уровне правящих классов, мышление уничтожается на уровне интеллектуалов и их клубных традиций, а также и в массовом порядке.

Западные интеллектуалы, еще недавно удерживающие и практикующие мышление, практически исчезли в этом своем качестве. Большими темпами идет разрушение последних микрогрупп, практикующих мышление в Европе. Ведь все эти определенные формы критического, нигилистического, проблематизирующего и позитивного мышления в принципе не работают со смыслообразованием, с новыми перспективами, с Иным. «Иное» вообще не является притязанием современного определенного мышления.

В массовое сознание целенаправленно вводится запрет на: «мышление», «рефлексию», «воображение», «смыслообразование», «проспектуализацию»; запрет на обсуждение Иного, запрет на обсуждение Сингулярности как преображения мира.

Отказ от мышления мировой элиты происходит по мере того, как она превращается в правящие классы, а затем — и просто в привилегированные классы. И закрепление отказа от мышления происходит в виде его массового запрета для остальных, чтобы не были конкурентами, бунтовщиками и могильщиками.

Запрет на мышление производится в разных формах: в виде разрешения лишь критического мышления, которое беспомощно в кризисе, ибо смысл не в критике (кризис и есть субстанциональная критика); в виде запрета в политике и в СМИ (клиповое мышление, постправда, толерантность, политкорректность, мультикультурализм и т.д.); в виде замещения мышления технологиями (компьютер, Интернет, социальные сети); в виде убийства свободных неформатных дискуссий в науке (замещение науки технологиями и прекращение фундаментальных исследований, предпочтение экстенсивного познания (глубины космоса, глубины океана, глубины планеты, микромир, наномир, квантовый мир, макромир Вселенной) познанию интенсивному (Иное само по себе как непредсказуемость и подлинная свобода изменений)).

Особым способом запрета на мышления является подмена живой философии философоведением. Живая философия есть производство новых концептов, новых ходов мышления и мыслеформ — концептуальное обобщение на пределе до иного. Однако сегодня даже философия уже не удерживает мышления, и не справляется с гуманитарными вызовами.

Выход за пределы философии и подвергание сомнения всякого мышления в его установках на мудрость является необходимым требованием свободы мышления. И здесь особенное значение имеет досократическая форма мышления в Древней Греции — софистика. В этом смысле всякий раз, когда всечеловечество входит в кризис, философия должна дополняться софистикой в социальных микрогруппах. Если этого не происходит — наличные формы мыслительных и в том числе философских теорий и практик окукливаются. Философия в кризисные периоды должна уступать место софистике, а уже после такого кризиса софистика должна существовать как легитимное дополнительное мышление к философии. Однако оболганная софистика уже давно высокомерно презирается.

Наиболее доминирующей формой запрета на мышление сегодня является его публичная делегитимация. В публичном пространстве разрешено все — даже рефлексия и понимание, — но не мышление. Запрет на практикование мышления в СМИ, особенно на телевидении, дает возможность искажать повестку дня, избегать принципиальных вопросов, низводить дискуссии до уровня упрощенных пониманий и различных скандалов, категорически отторгать иное как чужое и опасное.

Доминирующей и наиболее разрушительной формой является запрет на мышление в образовании: детям внушают, что существует исчерпывающий набор определенных форм мышления, которые они должны освоить: «критическое мышление» «позитивное мышление», «предметное мышление», «профессиональное мышление», «социализирующее мышление» (толерантность, политкорректность, этичность, гендерное равенство и т.д.)

Запрет на мышление все чаще проявляется в особых формах антикогитуальной агрессии. Интеллектуализм ведь существует не столько в формах социального стимулирования интеллектуальной деятельности, сколько в формах общественной приемлемости социального бытия интеллектуалов самих по себе. Когда умирает мышление, интеллектуализм не просто оказывается под запретом, против самих по себе интеллектуалов разворачиваются различного рода социальные репрессии, прежде всего в виде коммуникативной агрессии.

В обществе с запретом на мышление мыслящие индивиды или микрогруппы, практикующие мышление, неизбежно подвергаются обскурантизму, остракизму, кликушеству, коммуникативной агрессии, гонениям и репрессиям.

Разделенная на государства человеческая цивилизация нашла способ, как преодолеть опасность мыслепреступлений. Иначе говоря, мир Оруэлла, описанный им в «1984», мы преодолели: если мышления нет, то и мыслепреступления невозможны. Даже отдельные носители мышления не представляют угрозы, ибо они маргинализированы мейнстримным дискурсом масс-медиа.

Сегодня мышление уже невосстановимо в публичности, как это было раньше в Европе. Высшими формами имитации мышления являются интерпретации, компиляции и спекуляции. Главные критерии мышления — непредсказуемость и Иное — в них принципиально отсутствуют.

Мышлению нельзя научить. К мышлению бессмысленно призывать. Мышление это случайный продукт специально организованного выхода из страданий, боли, ощущений унижения, деградации, разрушения, умирания. Даже если все это есть, возникновение мышления не гарантировано. Однако в мире с установками на комфорт возникновение мышления маловероятно.

Мышление в лучшем случае будет существовать в микрогруппах скрыто. За публичное мышление будут наказывать. Если кто вдруг захочет практиковать мышление, он должен будет искать хорошо скрывающиеся микрогруппы, которые практикуют мышление.

Массовый запрет на мышление, вытекающий из попыток отказа от мышления правящих классов, создает ситуацию полной предсказуемости социального мира в ситуации мирового кризиса. Лишь мышление делает мир непредсказуемым. Отказ от мышления создает полностью предсказуемый социальный мир, когда он обретает черты дикости и агрессии, в состоянии чего производит конфликты и войны.

Весьма вероятным способом канализации такой агрессии, является мировая война. Однако в этой войне не будет победителей. А проигравшими будут мировые правящие классы.

Наверняка возникает вопрос — как существует отказ от мышления и запрет на мышление. Далее мы покажем это на самом вопиющем примере.

Подрывная деятельность Римского клуба

Здесь будет произведена попытка реконструировать мыслительные установки Римского клуба за 50-летнюю историю их работы.

1. Наиболее ошибочным является онтологический подход Римского клуба — в их понимании мир до сих пор представляет собой мир-систему, то есть там до сих пор доминирует подход Валлерстайна. Это установка на системность. Дело даже не в том, что в мире есть несколько конкурирующих систем, потому что с точки зрения традиционного системного подхода Валлерстайна или СМД-методологического подхода — остальные системы поглощаются доминирующей системой. Дело в том, что мир представляет собой систему, на которой пророщенная сеть или даже несколько сетей с системой вообще не конкурируют — ни за ресурсы, ни за центры управления, ни за коммуникацию. Мир будущего — это мир этих сетей, а система, которая ими прошита, вынуждена будет стать субстратом или низовым уровнем (в зависимости от того, с какой онтологии смотреть) новых сетей.

2. Установка на реакционность и ограничительность. То есть содержания Римского клуба были реакцией на глобальные вызовы, которые формулировались и доказывались научно, а иногда и квазинаучно, и по этим вызовам формулировались установки на те или иные ограничения. Эту реакционность и ограничительность отличало то, что она была глобального уровня. Но ее глобальный характер ничего не менял в ее отрицательной сути.

3. Установка на логику ограниченного ресурса, причем Римский клуб замыкает мышление в ресурсной логике. Суть абсолютной потенции в размыкании, возобновлении и освобождении мышления. Возможности мышления бесконечны и ничем не ограничены. Важнейшее начало — пустота. Важнейший процесс — мышление. Иное есть важнейший неожиданный и непредсказуемо масштабный ресурс.

4. Установка на финализм с анксиогенным (нацеленным на страх) контекстом. То есть это представление о том, что если мы дальше будем продолжать делать все так же, то нас ждет печальный финал. Страшилки хорошо работают эпизодически или в качестве примеров. Но они очень плохо работают на глобальном уровне.

5. Установка на диверсификацию подсознательного сингулярного страха: Сингулярности не будет, как говорится в юбилейном 50 докладе Римского клуба. С одной стороны — все идет к какому-то неясному плохому финалу, с другой стороны, Сингулярности не будет, так как этот финал почему-то не является Сингулярностью. То есть страх выступает как видение множества фатальных изменений, которые почему-то нельзя обобщить как Сингулярность. Каждое отдельное фатальное изменение немного страшно, но именно Сингулярность порождает мистический ужас. В этом смысле подсознательный сингулярный страх разделяют на мелкие страхи. Такая диверсификация страха есть неотрефлексированный «сингулярный шок».

6. Установка на равновесие, баланс, целостность, несоединимая с финализмом. Равновесное развитие (sustainable development) возможно только вне ситуации фундаментальных изменений. Такая установка может существовать в периоды относительно мирного и неэкспоненциального роста. Но такая установка является принципиально ошибочной в ситуациях экспоненциального роста и приближения к фундаментальным изменениям, которые члены Римского клуба не отрицают. Когда целое меняется, должна быть установка на разрыв или преобразование, а не на интеграцию и равновесие.

Когда все меняется, никакого равновесия быть не может, наоборот, только неравновесие сопровождает любые изменения. И вообще некоторые вещи несовместимы и невозможны для установления между ними баланса. Поэтому установка на равновесие у Римского клуба существует при полном непонимании идеи равновесия. В этом смысле две идеи друживших друг с другом современников Леонардо да Винчи (развитие) и Луки Пачоли (баланс, равновесие) могут быть согласованы при наличии соответствующего мышления с установками на обобщение: 1) равновесие понимается не между двумя или более позициями, а с позиции развития; 2) каждому уровню развития соответствует свое содержание равновесия; 3) чтобы в процессе развития создать новое равновесие, нужно преодолеть старое равновесие.

7. Установка на традиционный дискурс, нежелание менять наличный дискурс, которая в итоге и не дает избавиться от сингулярного шока и сингулярного страха. Модификация дискурса происходит только благодаря ссылке на новые исследования и книги, но при этом установка на инодискурс отсутствует. То есть критическое отношение Римского клуба к капитализму, близорукости мировой элиты, стихийным демографическим изменениям и разрушению планеты не приводит к инодискурсу. О новой философии у них говорится, но сама она не продвигается.

Обратите внимание, что некоторые установки попарно противоречат друг другу — 2 и 4; 2 и 5. Если есть финализм, то есть и сингулярность, но сингулярность не является финалом, поскольку существует и постсингулярний мир. Если есть финализм, то нет равновесия и нет целого, в то же время целое возможно после финала.

Некоторые установки обусловлены друг другом — 4 и 5; 4, 5 и 6. Страх перед сингулярностью порождает желание сохранить равновесие и целое как можно дольше. В то же время страх перед сингулярностью и желание сохранить равновесие как можно дольше обусловливают употребление официального дискурса или его незначительной модификации.

При этом модификация дискурса никогда не приводит к изменению представлений о дискурсивной реальности. Только инодискурс, который порождает контрдискурсии с имеющимся официальным дискурсом, способен изменить представление о реальности.

В изначальной установке Римского клуба была попытка актуализировать некоторые масштабные выводы мышления. Однако само мышление невозможно актуализировать. Неизбежно наступает момент выбора — актуализация или сосредоточение на возрождении умирающего по всем миру мышления. И если выбирают актуализацию, мышление погибает, что и произошло в Римском клубе.

Сегодня Римский клуб не просто демонстрирует отказ от мышления — в этих много лет транслируемых установках он сам продуцирует запрет на мышление. Именно поэтому Римский клуб это банда насильников и убийц мышления.

Римский клуб выполняет две важных глобальных функции — запугивание и дезориентация правящих классов мира. При отказе от мышления самого Римского клуба и трансляции им своих упрощенных представлений и спорных установок для правящих классов мира, которые тоже потеряли мышление, происходит нагнетание страха и массового стресса, ведущих к мировой войне. Римский клуб — также разжигатели мировой войны.

Гендерное самоопределение

Миф о гендерном равенстве придуман людьми с плохим мышлением. По своей сути — пока существует различие гендеров, они по определению не могут быть равны.

Равенство гендеров устраняет гендерное различие. То есть, говорить о равенстве гендеров это все равно, что говорить, о равенстве неравного.

Причем о равенстве полов можно ставить вопрос, поскольку неравенство полов задано биологически, а требование равенства полов выдвигается в социальном пространстве.

С гендером так нельзя. Гендер изначально задается в социальном пространстве. Более того, не существует причин по которому разные социальные кластеры нельзя не считать гендерами — мужчин, женщин, детей, инвалидов, представителей ЛГБТ-сообщества. Гендер в этом смысле социальный кластер, принципиально оторванный от любых биологических различий, даже если таковые и есть.

Отсюда корректная постановка вопроса — о свободе гендерного самоопределения. А равновесие гендеров в социальности это скомпенсированное неравенство гендеров и ни в коем случае не равенство гендеров, что, попросту говоря, глупость. Отсюда главная проблема в вопросе равновесия гендеров — что именно подлежит компенсации.

Причем эта главная проблема как раз и замалчивается, когда мы ставим вопрос о равенстве гендеров. Поэтому за темой равенства гендеров стоит не просто плохое мышление, а враждебное человеческому обществу мышление, которое пытается за ошибкой мышления столкнуть разные социальные группы в непримиримом конфликте.

Точно такое же плохое мышление стоит за феминизмом вообще и за радикальным феминизмом в частности.

Бессмысленно добиваться устранения доминирования мужчин в мире за счет женского доминирования. Если одно доминирование установить вместо другого, ничего, по сути, не изменится. Речь ведь должна идти об уничтожении условий доминирования.

Точно также в функциональном плане феминизм вещь бессмысленная. С точки зрения равновесия — если женщины, как требуют феминистки, отказываются от продолжения рода, то мужчины в условной позиции маскулинизма могут отказаться от защиты и обеспечения рода. Это приведет лишь к тому, что цивилизация, где такое произошло, будет разрушена и замещена другой цивилизацией, где сохраняются эти функциональные гендерные различия. А ведь в нынешней в Европе именно так и происходит — европейская цивилизация не просто разрушается, она замещается иными цивилизациями.

Перепостановка вопроса о гендерном равновесии как скомпенсированном неравенстве принципиально меняет гендерный дискурс. Потому что в этом случае мы должны будем говорить о всех случаях нескомпенсированных неравенств.

Например, если мы разрешаем пропаганду ЛГБТ-сообществ, то сразу должны поставить вопрос о компенсации для равновесия: как ограничить пропаганду ЛГБТ-сообществ?

Если даже представить себе, что социальное партнерство между мужчинами и женщинами возможно, то как возможно партнерство между вторичными (комбинаторными) гендерами — гетеросексуалами, гомосексуалами и бисексуалами, между третичными (транзитными) гендерами — метросексуалами, ретросексуалами (ламберсексуалами) и асексуалами?

Вторичная и третичная гендеризации напрочь разрушают всякую связь с биологическими различиями, которая еще удерживается на уровне чисто мужского и чисто женского гендеров.

Позитивное требование гендерной недоминации и функционально-гендерной договоренности точно не может называться феминизмом, потому что речь должна идти о гендерно равновесном всечеловечестве, а не о равновесии между мужчинами и женщинами, как это говорит Риана Айслер, а за ней повторяет «Римский клуб».

Нам нужно общество свободно самоопределяемых граждан, в том числе в гендерном содержании. Чтобы понять это, нужно мышление на порядок сложнее, нежели мышление феминизма или мышление гендерного равенства и равновесия (партнерства) между мужчинами и женщинами.

Рефлексивное самоубийство толерантности

В основе толерантности лежит ошибочный принцип постмодернизма о множественности истины. Это фундаментально недодуманный принцип.

Отношение к истине в теории и практике мышлении различно. Истина не является целью, инструментом и важным моментом в досократической софистике, истина важна в послесократической и досовременной философии, а в постмодернизме как крайней современной философии важно множество истин. Истина всегда иная, сложная, но одна — в становящейся философии конструктивизма. Истина трансцендентна и непостижима в трансцендентной вере.

Если мы признаем множественный характер истины, то мы признаем, что истины эти должны быть абстрактные, односторонние, простые, примитивные. Когда мы признаем право на множественность простых истин, мы как бы выдаем каждой из них индульгенцию, теряем возможность для их столкновения и соответственно теряем возможность для развития. При этом теряется возможность осмысления простых истин в контексте возможного развития.

А ведь смысл всегда порождается предельно сложной для каждой эпохи истиной. То есть подлинная конкретная истина — одна, но сложная. И лишь она имеет право создавать ту целостность, которая производит для каждой эпохи наибольший смысл, по отношению к которому многие простые истины по-разному осмыслены — какая-то более осмыслена, какая-то менее, а какая-то и вовсе бессмысленна.

Если нет претендующего на общность метанаратива, не существует никакой причины многим истинам взаимодействовать как-то иначе, нежели через конфликт. По-большому счету, нынешний мировой кризис есть прямое следствие отказа от мышления с установкой на метенаративы и конфликта множества локальных и временных истин внутри ограниченного мышления каждой из них.

Постмодернизм делает смысл метанаратива проблемным и тем самым через измельчение истин, через локализацию и временность смыслов закладывает условия кризиса, депрессии, отказа от мышления, отказа от развития. Развитие без метанаратива невозможно. Тотальность же метанаратива, на критике которой настаивает постмодернизм, преодолевается не средствами отказа или запрета на него, а средствами рефлексии, контрафлексии и контрарефлексии, то есть более сложным мышлением, которое не позволяет тотальности метанаратива утвердится в качестве политического тоталитаризма, требует равновесия сложного, а не равновесия простого.

С множественностью истин связаны принципы мультикультурализма, толерантности и политкорректности, которые таким образом представляют собой такое же плохое мышление. Вся эта толерантность основана на половинчатой установке — если мы нечто не можем искоренить или победить, мы вынуждены это терпеть. Вначале мы понимаем, что терпеть не значит соглашаться. Однако со временем достаточно большое количество граждан, не улавливающие эту тонкость, терпение начинают отождествлять с соглашением, особенно если носители воззрений, которые мы терпим, оказываются более энергичными в отстаивании своих идей.

Видя такую ситуацию, что с тем, что мы в рефлексивной позиции готовы были лишь терпеть, большинство в наративной позиции начинает соглашаться, некоторые, сохраняющие трезвый рассудок интеллектуалы, начинают публично протестовать.

Возникает публичный конфликт — критика соглашательства принимается большинством как критика терпимости. А раз это критика толерантности, рассуждает большинство, то нужно запретить этим интеллектуалам публично выражать свои взгляды.

Оказавшись в этой ситуации, такие трезвые интеллектуалы начинают объединяться, создавать группы, создавать отдельные среды и сети коммуникации, где толерантность подвергают исследованию, анализу, критике и где в конечном счете обнаруживаются пределы этой толерантности, мультикультурализма и политкорректности.

В связи с возникшим сообществом нетолерантов у толерантного большинства возникает дилемма — должны ли они толерантно отнестись к нетолерантам, поскольку у последних есть признак ущемления прав: им не дают публично отстаивать свои взгляды. То есть получается парадоксальная ситуация: какой-либо исламский фундаменталист, если он открыто не поддерживает терроризм, получает больше прав на публичность, нежели любой нетолерант, который пытается исследовать пределы толерантности.

В тот момент, когда толерантное большинство не может признать право на публичность нетолерантного меньшинства, происходит рефлексивное самоубийство толерантности.

Поэтому толерантное мышление без явных и четко указываемых пределов и ограничений толерантности, без понимания причин и целей сложной истины и сложного смысла метанаратива, без установки на усложнение мышления — это плохое мышление.

Это не умозрительная схема. Это всего лишь схематичное описание истории возникновения движения Intellectual Dark Web в США.

Интеллектуальные маргиналии устроены иначе, нежели социальные меньшинства. Интеллектуальная инаковость принципиально непохожа на социальную инаковость. В отношении социальных меньшинств действует подход: «я это понимаю, но не принимаю, поэтому отношусь терпимо» — это толерантность. В отношении интеллектуальных меньшинств действует совсем иной подход: «я это не понимаю, не знаю, стоит ли это принимать, поэтому отношусь нетерпимо» — это маргинальность. Интеллектуальная инаковость существует через маргинальные микрогруппы, а не через социальные меньшинства.

Что такое свобода?

Появившаяся в последнее время критика понимания свободы знаменует собой выход на новый уровень самой свободы.

Юваль Ной Харари с своей статье «The myth of freedom» в газете «The Guardian» критикует понимание свободы, навязанное христианской теологией, как «свободу воли». Он утверждает, что никакой свободы воли не существует, поскольку мы не в состоянии властвовать над своими желаниями и над своей социальной обусловленностью.

Строго говоря, это уже давно не так, если принять во внимание философскую проблематику свободы, а не сводить ее только к теологическому пониманию.

Свобода может быть чисто формальной («свобода от», «свобода для»). Свобода может быть пассивной, то есть имеющейся, но не используемой. Свобода может быть предоставлена, а не завоевана. Свобода может быть ограниченной, то есть существовать только как свобода заданного извне всегда ограниченного набора альтернатив. Также свобода может быть внешней возможностью, а не внутренней необходимостью.

Поэтому самореализация это более высокий уровень свободы. Самореализация это активная изнутри себя возможность осуществления свободы, извне не заданная. Самореализация это не выбор из имеющихся альтернатив, а создание новой альтернативы. Самореализация это завоевание права на свободу в произвольной реальности реализуемого.

Свобода же как внутренняя свобода вообще не сводится к свободе воли.

Еще до того, как существует свобода воли, существует свобода веры — верить во что-либо одно или что-либо другое, верить во многое, верить во все; не верить во что-то одно или другое, не верить во многое, не верить ни во что. Кто ни во что не верит, ничего не хочет, а значит ему не нужна и свобода воли. Без свободы веры не бывает свободы воли. Мы не волеем того, во что не верим.

Подлинная свобода это, прежде всего, «психический суверенитет» как способность достигать состояния необусловленности своей психики внешним содержанием. Способность к разрыву психики с природными условиями и социальной обусловленностью является принципиальной для разумного существа или даже искусственного интеллекта.

Не бывает внешней свободы (свободы в отношении природы и социума) без внутренней свободы — психического суверенитета.

Внутренняя свобода в условно западной традиции может быть понята как «свобода памяти», «свобода внимания», «свобода мышления», «свобода рефлексии», «свобода воображения» и проистекающие из всего этого — «свобода смыслообразования» и «свобода перспективы».

Кроме того, свобода в условно восточной традиции также есть «свобода преодоления мышления», «свобода медитации», «свобода ориентации (шаматха) и навигации (випассана)», «свобода реальности и нереальности», «свобода внутримирности и внемирности».

Кроме того, существует также «свобода интуиции», то есть свобода следовать или не следовать призванию, предвосхищению, прозрению и пророчеству.

И наконец, главной свободой любого сознательного-мыслящего-разумного (обобщенно — самоизменяющегося) существа есть эта свобода на изменение, переход, преобразование, преображение, просветление, апофеоз.

Таким образом, свобода как функциональная категория теологии, обусловленная этическим выбором — между добродетелью и грехом — это весьма ограниченное понимание свободы, пытающееся урегулировать социальную обусловленность человека по отношению к более масштабным содержаниям — социум, мир, Бог.

Более того, необходимо мыслить также свободу в ее неатропоцентрическом масштабном содержании — свобода природы, свобода планет, свобода звездной системы, свобода галактики, свобода вселенной, свобода Мира, свобода миров, свобода Внемирности.

Поэтому этика может иметь разные источники. Внутренний источник имеет индивидуальная этика, внешний источник имеет коллективная этика, которая подразделяется на этику группы, этику нации-государства, этику цивилизации, этику межцивилизационную.

В социальном контексте нужно различать индивидуальную свободу и разные уровни коллективной свободы — свободу нации-государства, свободу цивилизации, свободу Всечеловечества.

Однако даже свобода Всечеловечества не является предельной. Ибо за свободой Всечеловечества всегда незримо присутствует подлинно свободное трансцендентное человечество — беседа сущностей о сути. В человечество войдут безымянные. Сущности не имеют ни имен, ни позиций. Они подлинно свободны в своей беседе.

В каких формах возникает всечеловечество?

Основной позитивный профетический образ — Всечеловечество. Именно Всечеловечество, а не отдельные страны или народы, будет иметь дело с Сингулярностью. Всечеловечество это та позиция, которая лишь и может принять вызов современного мирового кризиса — и никакая отдельная страна или группа стран этот вызов принять не могут. Собственно поэтому Всечеловечество нуждается в пристальном промысливании и осмыслении.

Всечеловечество сегодня возникает пока в пассивных и объектных формах, а также в формах долженствований и ограничений.

Пассивная форма Всечеловечества первоначально возникает из некоторой аналитической позиции, выводимой из последствий социально-субъектных действий прошлого разумных существ планеты Земля. Причем это пассивное Всечеловечество как объект не имеет своей активной духовной позиции.

Активная духовная позиция может возникнуть из понимания человечества как места-позиции, в которой собеседуют о сущем все существенные человеки прошлого, настоящего и будущего. Именно возникновение позиции человечества как активной духовной позиции позволяет инициировать вопрос о создании Всечеловечества как действительного единства разумных существ с планеты Земля, соприкасающегося через существенных мыслителей с этой активной духовной позицией. Человечество и Всечеловечество нетождественны.

Объектная форма Всечеловечества предполагает некоторую рефлексивную позицию, из которой разумные существа планеты Земля подвергаются рефлексии как некоторый специфический объект прошлого и настоящего, оказавшийся в непонятном мировом кризисе. При этом рефлексирующие отнюдь не заявляют, что мы и есть человечество и в субъектном качестве мы осознаем кризис и хотим преодолеть его субъектным образом за счет всечеловеческого единства с позиции духовного единства.

Возникновение Всечеловечества в формах долженствования означает предпочтение исследовательского дискурса — человечество должно то-то и то-то перед лицом таких-то вызовов. Формы долженствования, понятые как ответ на вызовы, лишают Всечеловечество самоопределения как принципиального неопределенного, а поэтому свободного образования. Смысл Всечеловечества является открытым и не предполагает определенного раз и навсегда целого.

Ограничительные формы возникновения Всечеловечества означают обоснование различных ограничений: моральных, экологических, генетических, общетехнологических, сингулярных (замедление сингулярности, отрицание сингулярности и т.д.) Ограничительные формы самоопределения Всечеловечества напрочь лишают Всечеловечество перспективы.

При таком подходе лишь понимание человечества в интеллектуальном или интеллигентном контексте позволяет задать духовную позицию как трансцендентно-активную, но не социально-субъектную, не долженствующую относительно каких-то вызовов и не ограниченную никакими ценностными принципами.

Человечество это не Всечеловечество, то есть это не объединение человеков и не объединение человеческих обществ, не объединение государств, не мировое правительство, не ООН, не Давоский форум, не Бильдербергский клуб, не Римский клуб, не права человека, не человеческий род, не человеческий вид Homo Sapiens Sapiens и не все человеки планеты Земля.

Человечество есть особая трансцендентная духовная позиция, где происходит вневременная и внепространственная беседа сущностей о сути, где беседуют Будда, Христос, Мухамед, Заратустра, Лао-цзы, Конфуций, Сократ, Платон, Аристотель, Лейбниц, Декарт, Хайдеггер, Эйнштейн, Шекспир, Гете, Вольтер, Сковорода и Достоевский с современными существенными мыслителями, творцами, духовными лицами и бодхисатвами.

Не имеет значение, что вы понимаете под позицией Внешнего Контроля — Бога и его ангелов, инсайдеров, ченелинг, иллюминатов, масонов, заговор евреев, влияние пришельцев (Zetatalk), засилье рептилоидов, позицию Книги Урантии, позицию Акаши-хроник и т.д. Потому что позиция Внешнего Контроля начинает продвигаться именно тогда, когда происходит отказ от всечеловеческого единства по собственному разумению и собственными силами.

«Никого над нами» — хорошая мотивирующая установка для возникновения Всечеловечества.

Подлинный по-настоящему мировой заговор возможен лишь один — это беседа человечества, представленная в социальном мире как единство Всечеловечества по поводу судьбы человеков. Никакой иной заговор с человеческой точки зрения смысла не имеет.

Всечеловечество требует иного мышления и выхождения за пределы мыслимости — в иные формы ментального процессирования. Поэтому Всечеловечество возникает как софистическая постановка вопроса.

В кризисные периоды требование к сложности и свободе мышления возрастает и возникает необходимость софистики рядом или даже вместо философии. Софистика как досократическая (дофилософская) интеллектуальная деятельность была устроена на безопорности мышления.

В этом смысле мышление без опор это значит без установок, без оснований, без тематизации. В том числе софистика не содержит установок на мудрость или даже истину, оснований в виде онтологий или метафизических вопросов, мыслительных подходов или исходов, логики и телеологии.

Изначально исследователь рыскает, цели не имеет, и результаты исследовательского поиска вполне могут быть не только случайным или побочным продуктом, но и вообще не быть. Исследовательский поиск в надежде наткнуться на иное — такой же риск, как и предпринимательство. Исследователь ищет иное, а не обследует наличное. Исследовательский поиск это софистика, еще не ставшая философией.

Исследование направлено на иное и усомневание наличного, порождает имя и предмет. Предмет нормируется через основания и установки и относительно этого задаются реальности, которые могут быть соединены трансцендентальным образом. Затем относительно этих реальностей предмет может быть объективирован или феноменологизирован в процесс или в состояние.

На любом этапе этого движения возможно создание концептов, разворачивание их в разные концепции, создание на основе концепции разных моделей. И лишь затем модели и/или объекты и/или процессы и/или состояния могут оформляться в знания в кантовской классической науке или даже в современной постнауке.

Во всякие кризисные времена науки и философии, возвращение софистики становится неизбежным.

Софистика Всечеловечества является мыслительно свободной формой его возникновения, в том числе с точки зрения участия разных культур, цивилизаций, религий и традиций, то есть в характеристике разномыслия.

Проблема проявления человечества в социальном мире в виде единства Всечеловечества является принципиально важной, поскольку это возможность преобразования благородных мотиваций — от любви к ближнему до любви к Всечеловечеству как единству или сосредоточению всех человеков.

Нет дальних, все ближние — это простое постхристиянское, постиудейское, постисламское, постконфуцианское и даже постбуддийское понимание мы не смогли пока принять.

Именно этот принципиальный шаг благородства нынешние привилегированные классы оказались сделать не в состоянии. Деэлитизация мировой элиты и превращение ее в разрозненные правящие классы, все более деградирующие до просто привилегированных классов, связана с целой чередой кризисов, тяжб, ошибочных мифов, ограничений и отказов.

Кризис вхождения во Всечеловечество

США сумели построить общество индивидуальной свободы, демократии, корпоративного предпринимательства, сумели добиться серьезных успехов в науке, создали системы инновационной работы в среде инженерных решений для компьютерных и телекоммуникационных технологий, вышли на позицию технологического лидерства, сумели сгенерировать несколько действительно эффективных социальных мировых инноваций. Фактически США стали мировым гегемоном. Однако для финансирования технологических инноваций и научных открытий США вынуждены были создать потребительское общество, на деньги которого при помощи разнообразных мотивационных компрессоров все это производилось.

Однако США совершили целый ряд ошибок. Самая важная ошибка в том, что они не развернули гуманитарные исследования в сфере философии, цивилизационной антропологии и собственно исследование человеческой цивилизации. США отказались работать с трансцендентным содержанием как пределами любой цивилизации. В рамках культурной антропологии, политологии и социологии позицию всечеловеческого лидерства удержать практически невозможно.

Китай совершил прорыв в демографическом плане, сумел догнать США по уровню ВВП, приблизиться к США в плане науки и технологий. Однако китайцы оказались в плену тех же заблуждений, что и США, то есть с тем же отказом от гуманитарных исследований и отказом работы с трансценденцией. Причем они оказались еще и за шаг до понимания цивилизационной важности свободы, философии и гуманитарных исследований. Имея дело с демографически громадным обществом, Китай создает систему тотального социального контроля. Такой путь заканчивается всегда плохо – ограниченные в своей свободе люди и корпорации неизбежно разрушают такую систему с огромными издержками и большим откатом в экономике, политике, культуре и социальном развитии.

Индия, имея доступ к огромным знаниям работы с трансцендентным пространством, в социальном плане повторяет достижения Европы, США и Китая, даже не пытаясь предъявлять собственные инновации. Слабость социального плана жизни серьезно подрывает и обесценивает работу с трансценденцией. Варно-кастовая система не была должным образом индусами исследована как особый цивилизационный подход, противостоящий всякой демократии и автократии.

Европа, долгое время осуществлявшая важную для Всечеловечества функцию философского мышления, в связи с травмой Второй мировой войны породила существенный когнитивный барьер в виде философии постмодернизма (множественность истин и запрет на онтологию как якобы порождающую тотальность, из которой якобы с неизбежностью следует политический тоталитаризм). Это привело в Европе и в целом мире, привыкшем ориентировать на философию Европы, к отказу от мышления и даже к запрету на мышление, что хорошо были воспринято потребительским обществом. В связи с отказом от мышления умерла живая философия, идиотскую идеологию смерти которой тоже создал постмодернизм.

Исламский мир, долгое время находившийся в ситуации маргинального цивилизационного прозябания, наиболее жестко и жертвенно осуществлявший доступ к трансценденции в ситуации массового индивидуального страха и сомнительных экономических и политических достижений, приступил к процессу религиозной реформации и социальных революций. Ислам подарил миру новое явление – исламский терроризм, своеобразную форму цивилизационного реваншизма. Однако если исламский мир сумеет осуществить радикальную религиозную реформацию и целый ряд социальных революций, он сможет претендовать на выход на уровень всечеловеческой позиции.

Россия, потерпев поражение в осуществлении нового цивилизационного проекта неконкурентного типа, отказавшись от мышления, рефлексии и осмысления причин всего этого на философском уровне, оказалась в серьезном цивилизационном тупике. В этом тупике она сделала целый ряд ошибок. Россия отказалась от осмысления и занятия всечеловеческой позиции через отказ от миростроительства. Россия сконцентрировала социальную энергетику всего населения на реваншизме и агрессии, доведенной до позиции мирозлобия. Россия начала войну против Запада, против Грузии и Украины, сжигая социальную энергию, ресурсы и не предлагая никакого, даже малейшего, миропроекта. Россия разрушает существующий миропорядок без внятной перспективной позиции и каких-либо универсальных смыслов. Россия оказывается в изоляции, где, если не предпринять каких-либо сверхусилий, она прекратит свое существование как отдельная цивилизация.

Африка не представляет из себя отдельной цивилизационной позиции, поэтому говорить что-либо содержательное о ней пока не имеет особого смысла. В основном Африка идет в фарватере Западной цивилизации.

Остальные страны (Австралия, Океания и т.д.) так или иначе идут в фарватере Западной цивилизации.

Таким образом, современное состояние цивилизаций гипостазирует важное положение — никакая цивилизация в одиночку не может представлять Всечеловечество или подчинить Всечеловечество.

Более того, Всечеловечество не является также суммой или связкой стран, наций, цивилизаций, народов, государств, обществ и т.д.

Во Всечеловечество можно войти лишь индивидуально. А в человечество можно войти вообще лишь безымянным.

В чем суть всеобщего ультиматума?

Почему происходит отказ от мышления деэлитизированных групп и массовый запрет на мышление?

Из-за «сингулярного шока» правящих классов, транслируемого ими как «сингулярный страх» для обывателей Предсингулярного мира.

Почему мышление продолжает существовать в маргинальных микрогруппах?

Из-за «сингулярного энтузиазма» отдельных интеллектуалов, представителей рационального, эмоционального и интуитивного интеллекта — ученых, творцов, изобретателей и предпринимателей, людей духовного поиска и преобразования, еще не отказавшихся от мышления и по причине этого не ведающих «сингулярного шока» и не испытывающих «сингулярного страха».

Бессмысленно бояться неизбежного: имеет смысл постигнуть его сущность, принять его и совладать с ним.

Мир человеческой цивилизации в ситуации продолжительного развития оказался перед перспективой изменения или перехода, обобщенного в представлении «Сингулярность».

Это представление ни на что не похоже, оно — Иное. Как Иное оно было распознано как неизвестное и потому опасное. В этом смысле оно продуцирует массовый страх, массовый стресс и массовую агрессию.

Мировая элита, как и обыватели, оказались подвержены страху, стрессу и агрессии.

Представители элиты разных стран по-разному начали противодействовать наступлению Сингулярности (архаизация, прокрастинация, терминаризм, тотальный социальный контроль, обскурантизм с элементами реформации, стихийные революции).

При этом на повестке дня появилась Мировая Война (Мировая Пандемия) как самый лучший способ замедления возникновения-прихода-наступления Сингулярности.

Однако Иное — нечто такое, соприкасаясь с чем, невозможно избежать его. Оно притягательно уже тем, что оно Иное.

В этом смысле существует Троянская защита Иного. Чтобы защититься от него, его нужно распознать. Как только некто его распознает, он сам становится его носителем. Даже если распознавшему удастся защитить от него других, то Иное останется в нем самом.

Если даже этот распознавший Иное пойдет на самоубийство, то Иное найдет способ обойти защиту — через свое умножение, как это было показано на примере транзистенции, которая пробивает себе дорогу через умножение самой экзистенции, снижая сопротивление каждой из многих экзистенций.

То есть противодействие Троянской защите Иного через жертвенность его боящихся не приводит к отторжению Иного, поскольку происходит противодействие жертвенности боящихся через умножение Иного.

Зов Иного нельзя заглушить. Иное неизбывно. Совладать с ним можно, лишь имея дело с ним. Убегая от Иного, не убежишь. Замедляя Иное, его не остановишь.

Сингулярность это приход Иного, Внемирный Суд, Божий Суд, сопряжение Нирваны и Сансары. Судить будут не за мелкие грехи, а за создание преград Преображению, которое подготовлено безгреховной участью прошлых и нынешних жизней множества человеков.

А христиан будут судить еще и за лжесвидетельство. Ибо переназвав Второе Пришествие Сингулярностью, многие из них начали отрицать его наступление.

Сущность всеобщего ультиматума Сингулярности-Иного в том, что она анонимна. От нее нельзя спрятаться, подобно некоторым представителям правящих классов, которые, развязав мировую войну, надеются пересидеть ее в бункерах с запасом ресурсов, выйдя потом после войны и снова оказавшись на верху власти.

Сингулярный ультиматум не ведает снисхождения, не приемлет отказов и не может быть замедлен сингулярным страхом человеков. Сингулярность выводит мир за пределы глобальности.

Иное неотвратимо.

Принять кризис это значит принять предельное мышление. Всякое событие может быть помыслено как кризис, если оно видится как предел, а не как граница. Преодоление пределов, в отличие от границ, требует усилий мышления. Сингулярность — особый, профетический и транзистентный, предел для мышления.

Предельное мышление вопрошающее и потому ответственное, в том числе перед Сингулярностью.

Мышление делает человека достойным большего. Мышление выводит из кризиса и предположительно позволяет преодолевать фундаментальную трансформацию мира, в том числе сингулярную, поскольку мышление не только экзистентно, но и транзистентно. Мышление из людей создает Всечеловечество, то есть целокупность тех, кто мыслит человечеством или опирается на результаты такого мышления.

В содержательном плане мышление человечеством трансцендентно. Такое мышление социализируется во Всечеловечестве через договор, а не через доминирование. Чтобы осознать себя, Всечеловечество вынуждено принять мыслительные императивы сингулярного ультиматума.

Мыслить изначально свободно и безопорно, а не нормативно через основания или установки. Мыслить транзистентно, а не экзистентно. Мыслить целым, а не фрагментами. Мыслить перспективой, а не повседневностью. Мыслить предельно, а не гранично. Мыслить человечеством, а не человеком. Мыслить усилием прорыва к иному и исследованием иного, а не знанием и языком. Мыслить исследованием, а не обследованием. Мыслить пустотой и иным, а не проблемами и ресурсами. Мыслить немыслимое, а не мыслимое.

Мыслить, а не избегать или запрещать мышление.

Сергей Дацюк